Питер Аткинс Дети огня ...в тени руин Вавилона мы взрастили Сумрака розы... Томимы желанием, гордость храня; Пасынки страсти, дети огня (Джон Уильям Адамс, 1879-1913) Глава 1 Ричард Бладстоун родился в Хэкни (район Лондона, Англия) в 1955 году. Его отец, по имени Джон Купер, был заезжим канадским моряком и понятия не имел о том, что стал отцом ребенка девятнадцатилетней девушки из хора, которую он увлек своим экзотическим акцентом, американским шиком и толстым кошельком, и которую в конце концов уложил в постель в невзрачном гостиничном номере, где остановился. Купер отплыл домой в Альберту через четыре дня после зачатия Ричарда и даже не вспоминал ни об Англии, ни о поцелуях хорошеньких певичек до самого 1987 года, до того вечера, когда в тускло освещенный спортивный паб в Медисин Хэт вошел человек, которого он никогда прежде не видел. Купер, десять лет как разведенный и два года как безработный, сидел за ближним столиком, поглаживая кружку пива. Темноволосый человек, выглядевший до странности знакомо, подошел к столику, сказал "Привет, папа", вынул автоматический пистолет и трижды выстрелил Куперу в левый глаз. В полиции рассчитывали на спокойный день и приехали только через сорок минут после звонка управляющего. Убийцу с тех пор не видел больше никто и никогда. Мать Ричарда по свидетельству о рождении звали Флорой Пендер, по банковской карточке - Натали Силвер, а в мечтах она была Джинджер Роджерс. Джон Купер был не первым мужчиной в ее жизни, так что когда он не явился на ее дневной субботний спектакль в театр Пикадилли, она не ощутила сердечной боли - всего лишь разочарование. А через шесть недель, когда у нее второй раз не было месячных, она просто рассвирепела: ей предлагали продлить контракт еще на полгода, а этот маленький подарок из Канады означал конец всего. В ней слишком много осталось от католического воспитания, чтобы смириться с абортом, а у ее продюсеров было слишком много уэст-эндского лоска, чтобы смириться с присутствием на сцене глубоко беременной хористки. Она покинула шоу, покинула Лондон и бросила свои мечты о яркой звездной карьере. Ричард родился в графстве Корнуолл, в маленьком коттедже около Тинтагеля. Коттедж принадлежал Бабушке Сисси, которой Флора приходилась внучатой племянницей по материнской линии. Сисси, когда-то склонная к окрашенной абсентом богемной жизни, была единственной родственницей Флоры, которая всей душой поддержала ее выбор профессии. За три года до Первой мировой войны, в 1911 году, Сисси провела зиму в Лондоне, будучи весьма близкой подругой некоего стареющего малоизвестного поэта-символиста, посвятившего ей свой единственный тоненький сборник стихов "Песни металла и плоти". Когда в газетах и светских салонах разразился скандал, связанный с принадлежностью автора к одному из радикальных ответвлений ложи "Золотой Рассвет", родители потребовали возвращения дочери домой. С тех пор она пережила двоих весьма уважаемых мужей и, оставшись бездетной, унаследовала от второго из них этот коттедж. Она приютила Флору в своем доме и семь месяцев спустя, в холодном сентябре, рано утром, лично помогла Ричарду прийти в этот мир. Однажды утром во вторник, в апреле 1961 года, Сисси спустилась на первый этаж, чтобы разжечь огонь, и нашла записку от Флоры. Она прочитала ее один раз, а потом бросила на каминную решетку, к поленьям и углям. Около часа спустя она разбудила Ричарда, напоила его чашкой чая и сообщила, что мама больше никогда не вернется домой. Сисси прожила до 1969 года. Она погибла от рака, который еще шесть лет назад начал медленно пожирать ее изнутри, но ее жгучая любовь к подаренному судьбой на склоне лет правнуку помогла ей продержаться до самого его четырнадцатого дня рождения. Чтобы найти Флору, полиции понадобилась целая вечность, так что лишь в начале 1974 года, по достижении совершеннолетия, Ричард снова увидел свою мать. Их встреча состоялась в кафетерии железнодорожной станции и Флора, теперь уже Натали Эдвардс, призвала на помощь всю свою деликатность, формулируя просьбу к Ричарду воздержаться от дальнейших контактов с ней. Ее мужем был молодой депутат-радикал, имевший все основания рассчитывать на министерский портфель в новом кабинете, и внезапное появление потерянного незаконнорожденного сына его жены могло стоить ему дорого. Ричард же всегда мог отыскать своего отца где-то в Америке, сказала она (проявив тем самым познания в географии столь же глубокие, как и ее материнские чувства). Чувствуя себя неловко, Ричард в последний раз сжал ее руку и ушел. В "The News of The World" ему заплатили за эту историю десять тысяч фунтов и полученные деньги он использовал для переезда в Америку. Во время длинного путешествия через Атлантику на борту "Королевы Елизаветы 2" он читал один только принадлежавший Сисси старинный экземпляр книги стихов ее давно умершего любовника. Особенно врезался ему в память нерифмованный сонет под названием "Орхидея для низвергнутого принца", так что он на всю жизнь приобрел привычку повторять себе под нос его последние шесть строк: Темнеет в комнате. Тринадцатый прибыл, Омыла философский камень кровь, Темны, как раны, черной розы лепестки И острия внутри поют паваны ей Удар родной руки - о чудо зла! И смыта боль теченьем красных рек. В течении тринадцати лет, с приезда в Нью-Йорк и до встречи с отцом, Ричард объездил вдоль и поперек всю Северную Америку и перепробовал множество разных профессий. Некоторые были интересны, некоторые нет. А любимой у него в конце концов стала работа бармена. Это его удивляло. Он всегда предполагал, что когда- нибудь откроет в себе увлечение чем-то серьезным - медициной, литературой, политикой, еще чем-нибудь, - но нет. Бармен. Ему это нравилось. Это была открытая и честная работа. Самая честная. Люди высказывают свои желания. Ты удовлетворяешь их. Они вознаграждают тебя за это. Вот так просто, вот такой и должна быть жизнь. После свидания в Медисин Хэт Рик (как он называл себя с тех самых пор, как посмотрел "Касабланку" и узнал, что приходится тезкой самому крутому бармену всех времен и народов) вернулся в Нью-Йорк и нашел работу в главном баре "Котельной", ночного клуба, владельцем и управляющим которого был Джей-Пи Монро. С этим человеком у Рика было мало общего, если не считать отцеубийства и - впоследствии - их общей трансмутации. Глава 2 В детстве Дэниэл Эрвин Фишер, по прозвищу Док, пережил два события, определившие его дальнейшую судьбу: он посмотрел фильм "Шейн" в местном кинотеатре и получил в подарок от своего дяди Морта кинокамеру с восьмимиллиметровым объективом. Потеряв отца (Рэй Фишер погиб в пьяной автокатастрофе, когда Доку было три года), он вырос, имея в качестве образца для подражания только загадочного мифопоэтического ковбоя-стрелка Шейна в исполнении Алана Лэдда. Он хотел быть сильным, молчаливым и печальным. Он хотел спасать людям жизнь. Он хотел, чтобы в него влюблялись чужие женщины, и хотел быть настолько благородным, чтобы никогда не пользоваться этим. Потеряв уверенность в завтрашнем дне (он сменял школу за школой, пока его мать сменяла город за городом, работу за работой, мужчину за мужчиной), он вырос, одержимый процессом фиксирования жизни. Он наводил свою камеру на реальность и та становилась более управляемой. Он мог ограничить ее, скомпоновать, дать ей начало и конец. Он мог придать ей какой-то смысл. Разменяв третий десяток, он уже соединил эти свои два увлечения. Он был профессиональным телеоператором (оплакивая смерть новостных кинороликов от руки телевидения, он все же заключил мир с врагом, все же нашел общий язык с видеолентой) и носил прическу и одежду, как у привидения с Дикого Запада. Буффало Билл с камерой Сони, он не то игнорировал, не то действительно не замечал шуточек коллег по поводу своего мобильного телефона в кобуре у бедра, своих кожаных плащей, отделанных бахромой, и своей манеры отвечать на все вопросы не больше, чем словом-двумя. Устраиваясь на работу на Восьмой канал, где Док позже встретился с Джой Самерскилл, он уже мог представить впечатляющее и весьма детальное резюме, в котором, однако, имелся странный пропуск в три месяца. Человек, проводивший собеседование, конечно, спросил, что делал Док в начале зимы 1977 года, на что тот ответил "Понятия не имею", и его кристально чистый взгляд убедил интервьюера воздержаться от дальнейших вопросов. Док все равно получил эту работу. Версии коллег об причинах этого трехмесячного отшельничества простирались от работы в разведке до курса лечения от наркомании. Правды же не знал никто. В октябре 1977 года, едва Док вернулся домой после работы в Европе, ему позвонил один знакомый по работе и спросил, как бы он отнесся к небольшому приработку на стороне. Док позвонил по номеру, полученному от приятеля, и услышал в трубке оживленный старческий голос. * * * Шестидесятитрехлетний Вудро Пенман Третий получил в наследство огромный капитал. Этот капитал, а также и семейный бизнес, который был его источником, теперь полностью управлялся наемными менеджерами, так что Пенману, чтобы не потерять интерес к жизни, оставалось только находить то, на что можно было потратить деньги. Последние семь лет Пенман, всю жизнь бывший библиофилом, занимался коллекционированием малоизвестных работ оккультного характера. При этом его первоначальное увлечение раритетностью текстов постепенно сменилось болезненным интересом к их извращенному содержанию. Он завел некоторые связи в тайных магических обществах и время от времени стал принимать участие в проведении ритуалов. Желание всегда быть первым, которое когда-то вывело Вудро Пенмана Первого из наборщиков в газетные магнаты, все еще было в крови и у его внука. Стареющий миллиардер жаждал завоевать уважение своих новых знакомых, призвав доселе неведомые могущественные силы. После долгих исследований он, кажется, нашел то, что искал. Как это бывает со многими великими открытиями, к своей находке Пенман пришел благодаря счастливой случайности - выявлению связи между двумя, как ему казалось, совершенно различными направлениями своих исследований. Просматривая некоторые образцы переписки между Артуром Мэйченом и Артуром Эдвардом Уэйтом, входившие в его коллекцию рукописей, он обратил внимание на инициалы в одном из постскриптумов Мэйчена. Постскриптум гласил: "Вижу я, заигрывания Дж.У.А. с нашими заблудшими братьями лишили его приязни Флит-Стрит. Чья плоть будет петь теперь его песни?". Аллюзия во втором предложении была достаточно явной и Пенман понял, что речь шла о поэте Джоне Уильяме Адамсе. Но самым удивительным было то, что он никогда не связывал имя поэта с этим Дж.У.А., инициалы которого регулярно появлялись в бумагах Братства Томимого Тела, таинственной и быстро исчезнувшей оккультной организации, действовавшей в Англии начала века. Три часа спустя Пенман уже едва мог сдержать дрожь непередаваемой гордости, охватившую все тело: тщательное сопоставление намеков, символов и скрытых инструкций в бумагах Братства с определенными строками в ряде стихотворений из книги Адамса убедило его в том, что он открыл зашифрованное заклинание, обращенное к некоей Силе. Имя этой Силы не называлось ни в одном тексте, за исключением описательных фраз, таких, как "Обитатель Глубин", но имена мало интересовали Пенмана - из своих исследований он знал, как Астарот у одного автора оказывается Исидой у другого, как Вельзевул иногда тождественен Люциферу, а иногда нет. Имена - лишь догадки людей, они не имеют значения. Существуют Силы. Они могут быть призваны. Вот и все. * * * "И вы можете оставить камеру включенной? И она запишет все?" Док усмехнулся нетерпеливости и наивности, звучавшим в голосе миллиардера. Да, он может оставить камеру включенной. Да, она запишет все. Три дня спустя, ровно в полночь, он нажал кнопку записи на своей камере и вышел из апартаментов на тридцатом этаже на 68й улице в Манхэттене. Он скомпоновал кадр, сфокусировал, отбалансировал цвет с учетом света свечей и знал, что в остальном может положиться на непогрешимость техники. После второго бурбона перед сном он уже не вспоминал о съемке, хотя и ухмыльнулся пару раз, пока ехал к себе в Куинсборо. Старик-хозяин в тяжеленном белом балахоне. Остальные сидят по-турецки, по одному на каждом луче пятиконечной звезды, которая нарисована на полу в большой пустой комнате. Пенман заставляет каждого произносить какую-то жуть, пока Док проверяет чувствительность микрофона, и нервно озирается, когда двое или трое говорят одновременно. Развлечения богатых и знаменитых. Бог ты мой. На следующее утро Док проснулся в семь тридцать. Он мог бы и последить за камерой у Пенмана, но тот сказал, что его это не устраивает. Он вышел из лифта у апартаментов Пенмана около девяти и через незапертую дверь вошел в квартиру. * * * Пять часов назад приехала полиция. Док сидел, опершись о стену, глаза его остекленели, из приоткрытого рта текла слюна. Конечно, полицейские забрали камеру с собой, но просмотр кассеты ничего не дал. Она нормально прошла через тракт камеры, но была абсолютно чистой, так что следствию осталось теряться в догадках, как могли шестеро людей, оставшиеся на ночь в комнате, оказаться размазанными по стенам и потолку, словно комковатое дымящееся пюре. Дока поместили в лечебницу на три недели. После этого он взял длительный отпуск. Когда он вернулся, его судебный психиатр, некто доктор Филипп Шаннар, был разочарован, но не слишком удивлен тем, что вся история полностью исчезла из памяти Дока, так что дальнейших сведений ждать было нечего. Он вычеркнул Дока из своих записей, но сохранил полицейские фотографии с места катастрофы. В его личных архивах подобным фотографиям было самое место. Глава 3 Джимми Хаммерстайн, по прозвищу СиДи, родился в год выхода "Сержанта Пеппера". Его десятый день рождения был омрачен смертью Элвиса Пресли. В день, когда он закончил школу, его любимые трэшеры, Massive White Bias, получили первый золотой диск. Он бросил колледж, чтобы сосредоточиться на организации подпольных рейвов, в тот самый день, когда Бобби Корвино, звезда пятидесятых годов, вернулся в музыкальный бизнес, начав серию совместных проектов с танцмейстером Хопхаус Джеком. Джимми был с музыкой, что называется, в фазе. Он любил ее. Он жил ею. В двадцать четыре года он взошел на престол диджея в "Котельной". Тамошние ребята любили его, во-первых, за неизменное чувство "духа времени" в танцевальной музыке, а во-вторых, за возможность достать через него любой психоделик, о котором только можно подумать. В то время хитом номер один был экстази, но Джимми, хотя и с удовольствием доставал его для любого желающего, сам уже не разделял всеобщего восторга и никогда не рассказывал, почему. Примерно за восемь месяцев до того, как Джей-Пи Монро приобрел для своей коллекции эзотерического искусства некую гротескную и тщательно выполненную скульптурную колонну, Джимми (который настаивал на псевдониме СиДи с тех пор, как на специальной закрытой вечеринке публично сжег всю свою виниловую коллекцию) некоторое время тусовался на квартире гитариста Слитера, своего приятеля по банде "Танатос". Вместе с Ламией, девушкой Слитера, и случайными гостями, они поедали массу "Е-шек". Последние несколько дней Слитер особенно не показывался, а больше отвисал у себя в комнате и работал со своей восьмитрековой студией. Несмотря на обычную нагло-хвастливую манеру общения, о незаконченных работах Слитер никогда не рассказывал. Вместо этого его глаза начинали излучать что-то, похожее на гордость посвященного, как будто ему открыта какая-то тайная мудрость, которую остальной мир по глупости постичь неспособен. Так еще смотрят те парни, которые знают, кто на самом деле убил Кеннеди - тот же дурацкий взгляд "с огоньком", какой бывает у параноиков. СиДи жил там уже где-то неделю, когда однажды привел из клуба одного Фана, в гости к Слитеру. На самом деле этот Фан заплатил ему сто долларов за такую привилегию - Слитер не пускал в дом никаких фанов, так что СиДи согласился представить парня как своего старого друга. Сначала все шло нормально, но потом СиДи забеспокоился, потому что, приняв немножко наркоты, Фан быстро выдал себя, начав приставать к Слитеру по поводу его нового проекта. СиДи и Ламия только обменялись взглядами, означавшими "ой блин", но Слитер неожиданно увлекся, чему СиДи был только рад, потому что уже начинал потихоньку выключаться от той смеси препаратов, которой пичкал себя последние три часа, и совсем не был уверен, что сможет хотя бы держать глаза открытыми, не говоря уже о том, чтобы вышвырнуть этого чувака вон, если бы Слитер вдруг сорвался. Он оперся головой о стену и начал засыпать, омываемый волнами их разговора. "А название уже есть?" "Конечно. Пасынки Страсти, Дети Огня." "Очень круто." "Ага. Это название этих стихов, страшно старых. Но я, как бы, выбрал его, ну ты понимаешь." "А то." "Все основано как бы на этой книге. Этот парень, он англичанин. Он знал. Он был там. И это было очень давно. Еще до рок-н-ролла. Еще до всего." "Рыбы прячутся в камнях" "Три круга назад и глаз на ладони" "Раньше, чем небо стало синим" "Котел Вавилона и восемьдесят" СиДи спал и во сне улыбался тому бреду, в который превращалось в его сознании то, что уже не могли расслышать его уши. * * * Около четырех утра он внезапно очнулся. Он был в комнате один. Он решил, что Фан ушел, а Слитер с Ламией пошли спать, и уже собрался вытаскивать подушки, чтобы тоже завалиться, когда заметил, что дверь спальни слегка приоткрыта. Из щели вырывался странный мерцающий свет, доносилась тихая ритмичная пульсация и высокий звук железной перкуссии в наушниках. Он подошел ближе и открыл дверь. Слитер и Ламия были в комнате, абсолютно голые. Они трахались. Слитер стоял прямо, а Ламия нагнулась вперед перед ним, ее локти лежали на изножьи кровати. На обоих были наушники, воткнутые в восьмитрековую портастудию Слитера. На Фане тоже были наушники. Он лежал голый, разбросав руки и ноги на кровати, его запястья и щиколотки были привязаны к ножкам. Все его тело было покрыто огромным количеством глубоких кровоточащих порезов, в каждую рану была воткнута длинная тонкая свеча. Все свечи горели и, пока тело Фана судорожно подергивалось в ритм музыке, которую они все трое слышали, на стенах комнаты бешено плясали тени. Ламия все еще держала в руке нож и, пока Слитер двигался в ней вперед- назад, наносила короткие легкие порезы на ступню левой ноги Фана. Слитер поймал взгляд СиДи, стоявшего в дверях, и махнул рукой в сторону четвертой пары наушников. СиДи снова перевел глаза на Фана, в тупом взгляде которого отражался животный экстаз, а язык плясал в воздухе, будто ублажая невидимую любовницу, - и помотал головой. Слитер пожал плечами и снова сосредоточился на деле. СиДи аккуратно прикрыл дверь, забрал свои вещи из большой комнаты и вышел в нью- йоркскую ночь, чтобы поймать такси до клуба.